Пленники Раздора. Книга третья - Страница 140

140

Он спит.

Туман плыл и плыл.

Серого, наверное, уже сбросили в болотину... А, может, ищут Лесану, забыв, в горячке, как оттаскивали её от Клесха. Вдруг решат ещё, что сгибла в бою. Ну и пусть. Не такая уж это и неправда, если подумать. Что-то в ней умирало, угасало, засыпало вместе с Лютом.

Но когда её пылающих рук коснулась холодная окровавленная ладонь, девушка оцепенела. Сердце рухнуло в пустоту. Он не мог переродиться так быстро. Нет! Он не станет упырем. Только не это. Только не упокаивать его сейчас, тут, посреди поляны. Хранители!

Ледяные пальцы стиснули её - горячие и подрагивающие.

- А говорила... надоел... - он едва шептал.

- Ты... - обережница смотрела в мутные от боли голубые глаза, на подрагивающие в улыбке губы... - Ты притворялся?!

Если бы Лесана могла сейчас его убить, то убила бы, не раздумывая, но она слишком хорошо помнила, как это больно, когда он мертв.

- Ты...

Она попыталась его оттолкнуть, но Лют с неожиданной силой дернул её к себе за затылок, а потом перекатился, подминая, накрывая собственным телом.

Девушка чувствовала горячую кровь, сочащуюся из его ран, пропитывающую её одежду.

- Я не притворялся, - тихо сказал он, уткнувшись носом ей в шею. - Есть же глупые девки... От боли сомлел.

Оборотень говорил, будто без прежнего усилия. Ну да, верно. Он ведь постоянно смеялся и твердил, что на волках всё заживает быстрее, чем на собаках. А Дар Лесаны ему помог. Но если бы она пришла позже? Если бы не успела?

- Как же ты пахнешь... - прошептал Лют, выдыхая запах её кожи - запах пота, крови, железа, мокрой волчьей шерсти, запах, которым она напиталась за время боя, запах медленно покидавшего её страха.

Она обхватила его за плечи и прижалась всем телом.

Дура. Какая же дура! Он ведь не человек. И человеком никогда не станет.

Словно в подтверждение этих мыслей, Лют медленно, с наслаждением лизнул её неведомо как оцарапанную в схватке шею.

- Вкусная...

Лесана закрыла глаза, чувствуя, что слёзы по-прежнему текут и текут из-под ресниц. Не человек. Не человек...

И когда жесткие губы коснулись её губ, она разрыдалась, не в силах больше сдерживаться. Разрыдалась, прижавшись лбом к его лбу, вцепилась в задубевшую от крови рубаху. И, казалось, все слезы, непролитые за пять весен жизни в Цитадели, выплескивались из неё именно сейчас.

Уходила из сердца, смытая этой полноводной рекой, Айлиша, уносило глубокую вину перед Тамиром, страх и беспомощность перед Донатосом... Солёный поток вымывал из души боль по Дарине, по Эльхе, по родителям и сёстрам, для которых стала чужой, по сгинувшей без возврата юности, по утерянной тогда же первой любви, по гибели друзей...

Лют стискивал обережницу за плечи, а она тряслась и никак не могла успокоиться. Потому что боль хлестала из неё потоком, неслась неудержимой волной, заставляя захлёбываться, опустошая и освобождая сердце для того, кто не мог, не должен был в нём поселиться. Для волка, который не поймешь, когда врёт, а когда говорит правду. Для её волка.

- Вот есть же дуры, - шептал оборотень, вжимая Лесану в себя.

* * *

В тот миг, когда Серый упал Светла внезапно перестала блажить и рваться. Ослабла в руках Стреженя. Поникла. Ратоборец отпустил её, потому что сам едва не валился от усталости. Девка упала на колени рядом с волчьей тушей, уткнулась носом в жесткую шерсть и затихла. Она лежала так едва не оборот. Не плакала, не кричала... Про неё даже и позабыли - хватало более насущных забот. Дружинные ребята помогали целителям с ранеными, колдуны упокаивали павших.

Донатос уже вернулся от телеги с мертвецами, а блаженная по-прежнему лежала на окоченевшем волке.

- Светла, - присел рядом с ней крефф, осторожно убирая с лица девушки растрепавшиеся волосы. - Хватит лежать. Поднимайся.

Она смотрела сквозь него.

Колдун взял блаженную за плечи и попытался поднять. Она не сопротивлялась - безвольная, словно тряпичная кукла. Донатос отвел её в сторону и кивнул ребятам, чтобы уносили оборотня. Однако едва те приблизились, Светла вцепилась обережнику в рубаху и засипела сорванным голосом:

- Не трогай его, не трогай, не трогай!

Несчастная тряслась и глядела на креффа с такой мольбой, словно бы люди задумали хоронить её брата живым:

- Я виновата, виновата-а-а-а!!! - хрипела она, глотая слезы.

- Светла, Светла, - успокаивал дурёху колдун. - Ни в чем ты не виновата. Успокойся...

Но девушка по-прежнему цеплялась ледяными скрюченными пальцами за его рубаху и надсадно шептала:

- Я знала, знала... Тот, тот другой всё вывернул, всех искалечил. И меня, и тебя, и его. Всех. Я знала... я виновата...

Она дрожала, словно в остуде. Потом увидела, как несколько парней опять подхватили тушу волколака, пошатнулась, протянула руки к окровавленному зверю и тихо заплакала:

- Хвостик, Хвостик... Пожди чуть-чуть... Хво-о-о-остик...

Донатос прижал скаженную к себе, а она беспомощно повисала у него на руках, по-прежнему силясь дозваться того, кто давно её не слышал. Колдун обнимал дурочку, гладил по спутанным волосам, пытался увести, но она, снова вскидывалась с безнадежным отчаянием и шептала прерывисто, взахлеб:

- Он же брат мой! Брат единоутробный! Тот меня ума лишил, а его сердца! Не виноват он... - и снова озиралась, искала глазами мертвого волка, сипела: Хвостик, хвостик, пожди меня...

Крефф не понял, кто кого чего лишил, не понял, о чём она шепчет.

- Не успела я, - тряслась Светла. - Не успела-а-а...

У колдуна рвалось сердце, но он не понимал её. Видел лишь: девка лишилась последнего ума. Она и без того была рассудком скорбная, а уж после побоища нынешнего вовсе тронулась.

140