Пленники Раздора. Книга третья - Страница 78

- Клёна!

Она сидела на полу, прижимаясь к Ихтору, и судорожно дышала. Рядом валялась ступка с рассыпавшимся паслёном. Пест закатился неведомо куда.

Руки дрожали, тело обсыпал ледяной пот.

- Ты что? - тёплые сильные пальцы ощупывали ей голову, и под кожу сыпались щекотные колючие искры.

- Не знала... что... старградский сторожевик погиб... - с трудом ответила девушка, облизывая пересохшие губы.

- Погиб, - Ихтор погладил её по одеревеневшей спине и сказал покаянно: - Забыл я, что вы знакомы...

Клёна усмехнулась. Были. Были знакомы.

Хотелось разрыдаться. Так же горько и безутешно, как рыдала уже который день Нелюба. Но, то Нелюба. А дочери Главы не пристало.

Поэтому она отстранилась, всеми силами пытаясь совладать с накатившей слабостью.

- А куда Глава нынче отправился? - спросила девушка, доставая закатившийся под лавку пест.

- Ходящих гонять, - ответил Ихтор, делая вид, что не замечает, каким дрожащим и слабым сделался её голос. - Клесх этой весной запретил креффам искать выучей. Наказал оставаться в Крепости. Опасно, говорит, ездить по одному и даже по двое. Вместо этого собрал ребят из старших послушников и повёл лес прочёсывать, чтобы на нечисть острастки нагнать.

Клёна отрешённо кивнула и вдруг спросила:

- А кошка твоя где?

Лекарь пожал плечами:

- Не знаю.

Он и правда не знал. Да и не хотел знать.

На душе было пусто.

* * *

Лесана мучилась четверо суток, гадая, сказать Люту о встрече в лесу или промолчать? Суровая выучка мешала попуститься слабостью - пожалеть Ходящего, а вот всё человеческое внутри восставало - как же? Сестра ведь.

Да ещё и Лют, как назло, последние дни вёл себя покладисто и смирно, не давая повода для попрёков. Он даже как будто перестал обижаться. Во всяком случае, не чурался более беседами и не держался так нарочито холодно. Обережница извелась. В ней сошлись в непримиримой битве человек и Осенённый, каждый из которых твердил своё и требовал поступить по совести. Только совесть у обоих была разная.

Наконец, Лесана не выдержала. До Тихих Брод оставался день пути, и нынешняя ночь была последняя, которую путникам предстояло провести в лесу. Да ещё день выдался на редкость погожий, радостный - солнце ликовало, лес пах весной. Одуряюще. Сладко. Снег уже совсем сошёл, и земля была черна. Скоро начнет пробиваться трава и проклюнутся листья. Скоро...

В общем, хотелось обережнице наслаждаться прозрачным небом, запахами пробуждающегося леса, пением птиц, а не терзаться сомненьями...

Девушка покосилась на оборотня. Он распростерся в телеге, закрыв лицо согнутой в локте рукой и, то ли спал, то ли блаженствовал - не разобрать. Лесана наблюдала за ним, пытаясь понять - вот, будь Лют человеком, нравился бы он ей? Испытывала бы она к нему хоть какую-то приязнь? Что-то, кроме глухого раздражения и постоянной досады? Ответа она не знала.

Вроде Ходящий в меру хорош собой: ладно скроен, улыбчив, за словом в карман не лезет... Нет, прямо скажем, не красавец. Да ещё патлы эти, вечно спутанные, едва не до пояса болтаются! Но девки-то поглядывают.

Нынче в обозе ехал сереброкузнец с дочерью-невестой. Та была чудо как хороша собой. Впрочем, разве бывают некрасивые шестнадцатилетние девушки?

Верно. Не бывает. И Белава не была.

Потому-то обережница до сих пор гадала, чем мог приглянуться девке незрячий да к тому же хромой мужик? Были при обозе молодые справные парни, с лица пригожие. Ан нет, поглядывала Белава именно на Люта. Сперва, видать, ей сделалось его жалко, а следом за жалостью проснулось в сердце, которое волновала и будоражила весна, что-то иное. Лесана не раз замечала, как, разнося за вечерей похлёбку, девушка, словно невзначай задевала сидящего мужчину то рукавом, то подолом рубахи. А он однажды - обережница видела - принес дурёхе первоцвет. Крохотный жёлтый цветочек на широкой жёсткой ладони.

Глупая зарделась.

Лют не ухаживал, не заигрывал. Как-то само собой протянул этот цветок. У Лесаны сердце ёкнуло.

Уже ввечеру, когда укладывались спать, она сказала оборотню:

- Ты к дочке Стогневовой не подходи. Не надо.

- Не буду, - сказал волколак.

Он теперь не спорил со спутницей, и это было столь непривычно, что Лесана почувствовала какой-то подвох и, на всякий случай, решила пояснить:

- Она не знает, кто ты. Зачем смущаешь девочку? Ты ведь ей нравишься.

- Нравлюсь, - кивнул он. - Что в этом плохого?

- То, что она думает, будто тоже тебе нравится.

Он пожал плечами, а собеседница закончила:

- Но я-то знаю: для тебя она всего лишь вкусно пахнет.

- Очень вкусно, - сказал с нажимом оборотень и добавил: - Это важно.

Обережница на это только повторила:

- Не смущай ее.

- Не буду.

Вот на этом их разговор и завершился. Лют к Белаве больше не подходил и первоцветов не носил. Лесане от этого, вопреки всякому здравому смыслу, стало грустно. Будь Лют человеком, судьба обоих могла бы сложиться иначе.

- На лучше, - протянула Лесана волколаку свой гребешок. - А то ходишь, как леший.

Волосы у него были русого цвета, длинные и жёсткие, как проволока - такие чесать, не перечесать... Но Лют лишь разбирал их после бани пятерней да стягивал кожаным ремешком. И на предложение обережницы взять гребешок, вполне ожидаемо пожал плечами, мол, ну его. Она отстала.

И теперь, сидя рядом в телеге, девушка, словно в сито просеивала воспоминания последних дней, надеясь, что отыщет в памяти хоть одно, за которое сможет зацепиться, чтобы принять решение - говорить или нет ему про сестру?

Но воспоминания, как назло, были и ни хорошими, и ни плохими.