Пленники Раздора. Книга третья - Страница 69

Обережница взяла его за плечи и легонько встряхнула. Тамир впервые видел её словно бы чужими глазами, и потому ему вдруг стало заметным то, что ускользало от взора прежде. Ей бы косу до колен, чуть подкормить, чтоб тела добавилось - вышла бы красавица. Глазищи эти синие. Когда надевает женскую рубаху и покрывало на голову - отрада для взора. И чего он взялся ненавидеть её безо всякой причины? Сам устал от этого. А теперь всё поблекло, отодвинулось, отдалилось. Он уже смутно помнил причину их раздора.

Потому в необъяснимом самому себе порыве колдун провел кончиками ледяных пальцев по девичьей скуле и негромко сказал:

- Жаль, что жизнь нельзя наново прожить. Перекроить иначе.

Обережница хлопала ресницами, глядя на него изумленно и растерянно.

- Знаешь, наши ошибки, иной раз, не по нам больнее бьют, а по другому кому. Думала ты о том когда-нибудь? Нет? Вот раз совершил глупость, а другому судьбу из-за этого исковеркал. А, может, не одному вовсе. Добро, если к радости поворотится. Но чаще-то - к горю. Не понимаешь меня?

- Понимаю, - ответила она, внимательно вглядываясь ему в лицо. - Что говоришь - понимаю. Что творится с тобой - нет.

Тамир моргнул, и во взгляде его отразилась растерянность. На миг он задумался, словно решая для себя что-то, а потом спросил неуверенно, будто до последнего сомневаясь, говорить ей или нет:

- Скажи, тебе никогда не казалось прежде, будто у тебя четыре глаза?

Лесанино лицо вытянулось от изумления, и она ответила растерянно:

- Нет, не казалось.

Колдун усмехнулся:

- Будто глядишь на что-то, как привык. И видишь это таким. Привычным. А потом, будто чужими очами смотришь. Не узнаёшь. Не понимаешь.

Девушка стиснула его за локти:

- Ты видел навь? Тогда, в лесу, когда волки вышли на обоз Смира? И потом, когда Лют выводил на нас дикую стаю? Видел? У тебя по жилам, словно серебро бежало. Оно и нынче иной раз вспыхивает.

Обережник улыбнулся:

- Видел. Ты не болтай только. Вы - девки - народ уж больно говорливый.

Собеседница нахмурилась:

- Кого ты видел?

Тамир помолчал и ответил:

- Я поговорить с ним хотел. Спросить, чего он хочет... - Его голос на миг осип, а потом колдун закончил как-то сухо и холодно: - Но он исчез.

- Кто? Кто "он"? - допытывалась Лесана.

- Я не успел разглядеть, - высвободился из её рук собеседник. - Пусти, идти надо. Позвали ж старика с миром упокоить, а я тут с тобой время теряю.

Он внезапно вспомнил, куда и зачем собирался. На подворье к славутскому шорнику, у которого ночью помер отец.

Девушка отступила, пропуская колдуна. Но он чувствовал спиной её задумчивый взгляд.

По воде и льду Тамир шоркал до нужного двора едва не оборот. Его ждали. Покойника уже прибрали и заперли в клети до прихода обережника. Сухой тощий дед с восковым лицом, ввалившимися щеками и окладистой седой бородой, лежал на широкой лавке. Глаза у него были накрыты медными монетами, подбородок и руки подвязаны тряпицей. В другое время колдун после обряда забрал бы деньги с глаз усопшего в уплату. Нынче Глава постановил по требам ездить бесплатно.

Тамир отложил монеты в сторону, освободил подбородок мертвеца, достал нож и на миг замер. Сил у него было в достатке. А знания Донатос вбивал накрепко. Что задуманное получится, колдун не сомневался. Другое дело - по зубам ли орешек окажется?

Нож надрезал желтую морщинистую кожу - одна реза на затылке, одна на подбородке. Несколько капель крови упали на мёртвую плоть.

- Ардхаэр.

Вещая руда впиталась в резы, и по ним пробежало переливчатое голубое сияние. Тамир положил ладонь на лоб покойнику, прикрыл глаза, сосредотачиваясь и приказал:

- Говори. Я слушаю.

- Что тебе сказать?

Колдун вспомнил, как в далёкую пору ученичества тяжко давалась им - послушникам - наука заставлять говорить покойников. Причем не столько потому, что Дар это тянуло изрядно, сколько из чистого отвращения. К безобразию и нечистоте смерти привыкаешь быстрее, чем к уродству лживого воскрешения.

Покойник говорил сухим, лишенным чувства голосом. Сиплым, свистящим. И лицо его оставалось застывшим. Только бескровные губы шевелились, шлепая одна об другую, да ворочался во рту сухой язык. Тело же оставалось мертво.

- Чего тебе надо? Я хочу знать, чего ты хочешь, - сказал обережник.

И тот, чья тёмная сила волей колдуна держалась в неживом теле, ответил честно:

- Умереть.

- Я могу тебя упокоить, - предложил Тамир, ощущая, какое облегчение испытывает от одной лишь надежды, что это возможно.

- Нет, - ответил навий. - Сперва я должен сыскать друга.

Страшная тоска навалилась на колдуна. Глупо было верить, что всё окажется так просто...

- Как зовут твоего друга? - обережник надеялся услышать имя, хоть какой-то рассказ. - Кто он?

- Не знаю, - ответил мертвец. - Я просто... ищу.

- Это ведь из-за тебя? Сны, усталость, забвение. - Спросил наузник.

- Прости, - сказал мертвец голосом, в котором не было ни сожаления, ни грусти. - Не надо было тебе тогда меня звать...

- Я знаю, - вздохнул Тамир. - Это было глупо.

- Верно.

Он убрал руку со лба покойника, непослушными пальцами вновь подвязал подбородок. Окропил тело кровью, произнёс слова наговора. А в груди разрастался леденящий холод, распускался, словно морозный цветок...

Колдун не помнил, как дошёл до подворья сторожевиков. У всхода он упал на ступеньки, потому что силы оставили. Дурак. Какой же беспробудный дурак! Как он мог не понять? Ещё в ту пору, в Невежи, когда Лесана выхаживала его после встречи с Ивором... Как он не догадался тогда, что обезумевшая навь вовсе не исчезла, испугавшись, а завладела его телом? Что все эти сны, представления, забвение - есть лишь первые попытки неупокоенной души подавить волю живого человека, подчинить себе его Дар.