Пленники Раздора. Книга третья - Страница 58

Ну, слава Хранителям, понял, дурень, чего старшой хочет. Заелозил, изогнулся, подставляя шею. Копыл напрягся, силясь связанными за спиной руками нащупать Ранкин ворот. Потом плюнул. Пихнул его и сам наклонился к сообщнику. Ему сподручнее, с его стороны места поболе, да и оба глаза у Ранка одинаково видят. Копылин же левый совсем заплыл.

Ранко, охрёмок криворукий, еле-еле зацепился окоченевшими пальцами за ворот старшего, потянул ниточку, и монетка с заточенным краем выпала ему на ладонь. И то дело! Ножи-то отобрали. Да ещё общупали притом так, как девок в стогу не тискают.

Но Копыл не дурак. Был бы дураком, давно б на виселице болтался или под кнутами издох. У Копыла ум вёрткий и смекалка востра. Да и какой же вор монетку заточенную в одёже не прячет?

Ранко монетку спрятал меж пальцев и застыл, чтобы обережник у костра не заподозрил неладного. И то верно - шебуршатся, как мыши.

Пора стояла предутренняя. Самая волчая пора, прямо скажем. До рассвета осталось чуть, оттого и сон сладок, оттого и дрема необорима. Копыл снова пихнул Ранка в бок, мол, не зевай, и опять стрельнул глазами на захоронку.

Подельник извернулся, так чтобы сесть боком к Копылину бедру, нащупал заплатку и принялся осторожно отпарывать. Вот и ладанка заветная - берестяной кармашек, воском обмазанный. А в нём...

Серебряную куну Копыл отдал знахарке за травку, которую всюду таскал с собой. Но травка та была проверенная. Шкуру вору не раз спасала.

Ладанка перекочевала в ладонь вожака.

- Родимый!.. - негромко окликнул Копыл ратоборца.

Тот сразу обернулся. Не спит. Из железа он, что ли, откованный?

- Замерзли, спасу нет, дозволь у камелька погреться?

- Грейтесь, - отозвался вой.

Копыл полез через насторожившихся подельников, а они уже потянулись следом. Подошли к костру, взялись крутиться вокруг огня то так, то эдак. А паче чаяния слушать лес - тихо ли? Тихо... Хранители помоги!

В очередной раз оборачиваясь кругом себя, Копыл бросил берестяной кармашек на рдеющие угли. Сотоварищи втянули головы в плечи, взялись притопывать ногами, приплясывать, будто спасаясь от стужи, разгоняя кровь. Кармашек вспыхнул и погас.

Копыл уткнулся носом в овчинный ворот тулупа, стараясь не дышать. Ранко и Малыга тоже спрятали морды в мех. Перетерпеть двадцать счетов. А там будет у них шестая часть оборота и... давай, Хранители, ноги! Волков не слыхать, до рассвета времени - чуть, а по следу не пустятся - больно надо! По всему выходило, что лучше уж счастья попытать, чем назавтра болтаться на веревке или орать под кнутом. Авось, удастся выпутаться, как оно не раз бывало...

* * *

Тамира снедало смутное беспокойство, которому он не мог отыскать причины. Глухое волнение рождалось в душе и отзывалось эхом в каждой жилке, в каждом ударе сердца... То ли это было недоброе предчувствие, то ли необъяснимая тоска.

Которую уже ночь ему снилась Айлиша. Он думал - позабыл и облик её, и голос, но нет... помнил. Всё помнил. А ведь она не являлась ему несколько лет. Теперь же приходила всякую ночь. И не живой приходила. Мёртвой. Верно. Он ведь колдун. Его время - ночь, его дело - смерть.

Стоило закрыть глаза, как она возникала перед ним - тоненькая, страшно скособоченная, с неровно наложенными стежками на холодном бледном лбу. Тянула вывернутую руку, другой пытаясь поправить сломанную, едва держащуюся челюсть, а потом пронзительно кричала:

- Тамир!!!

И он распахивал глаза, содрогнувшись всем телом.

Вокруг неизменно были темнота и духота. С одной стороны прижималась сонная Лесана, с другой бок подпирал бортик саней.

К чему эти сны? Упокоил же. Всё честь по чести. И тут понял: година ведь у Айлиши была. Забыл...

Прежде он всегда в этот день, где бы ни находился, рассыпал горсть пшеницы для птиц. А в этот раз запамятовал. Скоро и зима на исходе... Впрочем, глупость всё это. Столько лет прошло. Он уже и не любил ее. Не тосковал. И нежность в душе давно истлела, не оставив даже призрачной тени теплоты.

Тогда, зачем она ему снится? Которую уж ночь покоя нет. Надо будет покормить в Старграде птиц.

- ТАМИР!

Он сел рывком, сбрасывая овчинное одеяло.

Рядом глухо рычал зверь. Колдуну казалось, он целую вечность соображал, где находится. На деле же прошел миг. Сани, укрытые пологом, спящая Лесана и волк, мерцающий в темноте глазами. Обережник нащупал в густом мехе железную пряжку ошейника, расстегнул. Россыпь зеленых искр пронеслась вдоль хребта Ходящего и Лют, приняв обличье человека, схватил Тамира за руку.

Ноздри оборотня трепетали.

- Кровью пахнет и... - Он принюхался: - Сон-травой!

- Ляг! - в голосе Лесаны не было даже отголоска сна. - Не высовывайся.

Пленник зажал нос и уткнулся лицом в войлок, лишь сказал гнусаво:

- Ты недолго там... а то... голову дурит...

Обережница стремительным движением накинула на него свой пояс, что-то пробормотала и захлестнула шлею о крюк, на который крепился кожаный полог. Теперь пленнику не вырваться.

- Ты... быстрее... - прохрипел он.

Тамир вынырнул в студёную темноту, позвал негромко:

- Хран!

И в этот миг тишину зимнего леса разорвал долгий леденящий кровь вой.

- Лесана! - тихо крикнул Лют. - Выпусти!

- Нишкни! - зашипела обережница. - Пока не прибили сгоряча!

И она исчезла.

Лют вжался лицом в войлок. Его трясло и подбрасывало. Запах крови был одуряющим, сладким, зовущим... И ещё этот вой... и холод ночи... и жар крови, бегущей по жилам... Нестерпимо зачесались зубы, язык пересох...

Пленник вгрызся в пахнущий Лесаной войлок и глухо застонал, стараясь, чтобы стон не перешел в ответный вой.